Форум » Судьбы морские » Оставшиеся в СССР - 2 (продолжение) » Ответить

Оставшиеся в СССР - 2 (продолжение)

архивист: Возму на себя смелость продолжить закрытую тему. Фёдор пишет: [quote]Леонов Александр Васильевич[/quote] Фёдор пишет: [quote]приговорен ВК ВС 26.11.1937 г. к 10 г. ИТЛ (или ВМН), умер в ИТЛ 20.01.1939 г[/quote] Расхождения по судьбе А.В. Леонова встречаются часто. Мы только недавно обсуждали это с Антоном. Но похоже он всеже был расстрелян. Леонов Александр Васильевич Родился 23.01.1895, ст-це Черниговская в ст-це Черниговская, обл. Войска Донского; русский; образование высшее; член ВКП(б); зам. начальника Гл. управления вооружений Управления Морских Сил РККА, инженер-флагман 2-го ранга. Проживал: Москва, ул.Садовая-Кудринская, д.26/40, кв.29. Арестован 10 июля 1937 г. Приговорен: ВКВС СССР 26 ноября 1937 г., обв.: измене Родине, вредительстве, терроризме и к.-р. деятельности. Расстрелян 26 ноября 1937 г. Место захоронения - место захоронения - Москва, Донское кладбище. Реабилитирован 7 июля 1956 г. ВКВС СССР Источник: Москва, расстрельные списки - Донской крематорий Списки растрелянных на Донском и Ваганьковском кладбищах, в Бутово и на Комунарке достаточно точны. Мне приходилось видеть копии архивных документов по которым они составлялись. Ошибки маловероятны. Тем более А.В Леонов входит в список на растрел. Обложка списка: Подиси узнаете, коллеги? И содержание: VI БЫВ.ВОЕННЫЕ РАБОТНИКИ 1-я категория 1. АЛЯКРИЦКИЙ Борис Евгеньевич 2. БАРАНОВ Михаил Иванович 3. БАКАУРИ Владимир Иванович 4. ВАЙНЕР Леонид Яковлевич 5. ГУГИН Григорий Иванович 6. ДУБОВОЙ Иван Наумович 7. ИППО Борис Михайлович 8. КАШИРИН Николай Дмитриевич 9. КОВТЮХ Епифан Иович 10. ЛЕВИЧЕВ Василий Николаевич 11. ЛЕОНОВ Александр Васильевич 12. ЛОНГВА Роман Войцехович 13. ЛУДРИ Иван Мартынович 14. ОРЛОВ Владимир Митрофанович 15. РИНК Александр Иванович (АП РФ.Оп.24.Д.412.Л.120,133)

Ответов - 73, стр: 1 2 3 All

Александр: Командиром "Фильгии" был немолодой уже капитан 1-го ранга Хэг, человек очень приятный, хорошо воспитанный. Он совершенно откровенно говорил мне (мы разговаривали на английском языке), что никак не ожидал увидеть в Одессе богатый рынок со всевозможными продовольственными товарами, в том числе с прекрасным маслом. Очевидно, он представлял себе, что в Советском Союзе в 1925 г. еще продолжает свирепствовать голод. Он делился со мной своими впечатлениями совершенно доброжелательно. Опасался он также подходить к нашим берегам, так как читал в "Извещениях для мореплавателей" инструкцию береговым батареям открывать огонь по всякому неожиданно подходящему к берегу судну. Оказалось же, по его словам, что приняли шведов радушно, любезно... После приемов для шведов на берегу в последний день командир "Фильгии" принимал нас у себя за обедом. Присутствовали с нашей стороны командир порта, командир дивизиона миноносцев, начальник гарнизона, Бекман и я. Все было бы хорошо, если бы начальник гарнизона не опоздал больше чем на полчаса, чем вызвал у шведского командира понятное неудовольствие. Расстались мы с капитаном 1 -го ранга Хэгом и с секретарем шведского посольства очень тепло. Скажу, что прием у шведов показался мне много приятнее и искреннее, чем у итальянцев в Ленинграде. Позднее я как-то встретил в театре секретаря шведского посольства. Поздоровались, он был очень приветлив, но я постарался поскорее уйти в сторону, нам ведь запрещалось иметь бесконтрольные сношения с иностранцами. Опыт двух приемов иностранных кораблей побудил меня к написанию пространной инструкции по этому вопросу. Как раз в это время к нам прибыла соответствующая книжка шведского флота. Использовав ее, я представил Ф. Ф. Тыртову в Уставный отдел составленную мною работу. После рассмотрения и редактирования в Уставной комиссии вышло "Наставление по взаимоотношениям с иностранными кораблями и властями". Это была первая официальная инструкция такого рода, предусматривавшая случаи посещения иностранными кораблями наших портов и определявшая линию поведения наших кораблей за границей. Однажды я получил телеграмму на английском языке от Смолвуда, англичанина, моего попутчика по вагону в поезде Пекин - Москва в 1924 г., сообщавшую о его приезде в Москву и размещении в гостинице "Савой". Это была тогда гостиница для иностранцев. Телеграмма вызвала некоторый переполох. А. А. Тошаков мне сказал: "Ну, это у вас еще отрыжка пребывания за границей". Действительно, произошло это в сравнительно скором времени после моего возвращения из Пекина, когда я, привыкший в Китае к полной свободе взаимоотношений, еще не знал о совершенно других условиях в Москве. Я считал долгом вежливости посетить Смолвуда и с некоторым затруднением со стороны Д. А. Ладыгина все же получил разрешение. Поехал в гостиницу "Савой". Швейцар сказал, что Смолвуда нет дома, Я оставил карточку, на обороте которой написал по-английски мое сожаление, что я его не застал. На другой день, с еще большими препонами, я получил разрешение проводить моего знакомого на вокзале. Он уезжал обратно в Пекин. Англичанин был рад меня видеть, сказал, что мою карточку ему передали только сейчас, когда он окончательно уходил из гостиницы. Я просил передать мой привет таааше Смолвуд. Она мне прислала как-то письмо и пару открыток. Я ответил только один раз письмом. Теперь, побывав в Москве и в британском посольстве, Смолвуд был осведомлен о запрещении нам переписываться с заграницей. Он намеком дал мне понять, что ему это известно. На этом закончилось мое знакомство с семейством Смолвуд. Вскоре по моему возвращению из-за границы меня иногда наводили на разговор о связях с иностранцами. У меня же их действительно не было. <...> Из вопросов международно-правового характера мне пришлось принять участие в подписании протокола между СССР, Эстонией и Финляндией о мореплавании в водах Нарвского залива. Советскую делегацию возглавлял Н. П. Кодчановский, членами состояли представитель морской пограничной охраны и я. Все вопросы настолько заранее согласовали, что протокол подписали на первом же заседании. Давали мы также отзыв по предстоявшей заключению с Японией рыболовной конвенции. Я старался, сколько мог. сократить число пунктов у побережья, где японцам разрешалась бы ловля рыбы в наших водах. В те времена Япония была нашим потенциальным противником, и следовало непременно ограничивать ее агрессивные тенденции. Однажды мне пришлось сопровождать В. И. Зофа на межведомственное совещание в НКИД по вопросу о режиме Черноморских проливов. Совещание возглавлял народный комиссар Максим Максимович Литвинов. Только тогда мне пришлось видеть этого умного, культурного, тактичного человека. В то время действовали положения, порожденные версальской системой после первой мировой войны. Для нас существовавший режим Проливов был невыгоден, и, пользуясь хорошими отношениями с Турцией, предполагалась возможность исправить положение вещей. Однако этого достигнуть удалось значительно позже, когда заключили в Монтрё новую конвенцию о режиме Проливов, Г. В. Чичерина мне пришлось видеть тоже всего один раз и то мимоходом. Я пришел в жилой дом НКИД. где квартировал вернувшийся в Москву Я. X. Давтян. На площадке меня остановил Г. В. Чичерин, спросил, откуда я приехал. Очевидно, моя заграничная одежда в те времена бросалась в глаза. Я ответил, что из Пекина, и даже тогда сразу не догадался, что говорю с Г. В. Чичериным, сообразил это позже, когда разговор уже закончился. Когда я был начальником Иностранного отдела, морские атташе за границей у нас имелись только в Англии и во Франции - Е. А. Беренс, и в Финляндии - А. К. Петров. А. К. Петрова почему-то вскоре отозвали и уволили совсем от службы. Оставался только Е. А. Беренс, но его послали в Англию в миссию Красина не только и не столько как морского атташе, но как человека, ранее много служившего за границей, имевшего там знакомства. Е. А. Беренс подчинялся непосредственно Революционному Военному Совету СССР, и всякие обращения с нашей стороны носили характер просьб, сопровождаемых выражениями: "Если возможно", "Если вы найдете возможным" и т.п. В Турции атташе отсутствовал. Одновременно с моим отправлением в Китай в Анкару морским атташе направили Левговда, но он вскоре не поладил с полпредом и был возвращен обратно. По желанию В, И. Зофа в Анкару послали Александра Александровича Соболева, бывшего лейтенанта, участника гражданской войны. Мне, как начальнику отдела, эта кандидатура казалась неудачной, но, конечно, я об этом говорить не имел права, коль скоро было получено прямое приказание начальника Морских сил. Я как будто предугадывал, что произойдет, хотя мое отрицательное отношение к кандидатуре А. А. Соболева на имело политического содержания. Он покинул полпредство и обратно в СССР не вернулся. В Китай вместо меня никого не направили. Но так как установили дипломатические отношения с Японией, то туда послать моряка в качестве атташе, конечно, следовало. Однажды меня вызвал начальник штаба С. П. Блинов, только что вернув' щийся с доклада Склянскому •- заместителю председателя Революционного Военного Совета, куда он ездил, заменяя заболевшего В. И. Зофа. Склянский спросил после доклада: "Есть ли у вас такой Белли? Карахан просит назначить его морским атташе в Японию. Каково ваше мнение?" С, П. Блинов поддержал мою кандидатуру. "Ну что же, назначим", - сказал Склянский. Через некоторое время я встретил на улице в Москве начальника Дальневосточного отдела НКИД Мельникова, с которым мы были знакомы по Китаю, он служил, если не ошибаюсь, в Харбине. Мельников меня остановил и говорит: "Скоро поедете в Японию, представление в правительство со стороны НКИД уже сделано". Я ответил, что надо еще согласие Реввоенсовета СССР. "Ну, это уже неважно, раз НКИД представление сделал". Еще прошло некоторое время, и я узнаю, что на заседании РВС СССР стоял вопрос о моем назначении в Японию. Кто-то что-то сказал, и вопрос сняли. Так я и не попал в Японию, и даже авторитет Л. М. Карахана не сыграл решающей роли. Я не сказал еще, что Л. М. Карахан в это время, вернувшись из Китая, снова стал заместителем Народного комиссара иностранных дел. Для меня осталось неизвестно, кто сказал про меня какую-то гадость на заседании. Когда я еще раз встретил на улице Мельникова, он очень холодно со мной поздоровался... В ^ Японию никого не назначили, а я получил от В. И, Зофа записку следующего содержания: "Прекратить всякие разговоры о назначении кого бы то ни было морским атташе за границу, в том числе в Японию". В начале 1926 г. меня как-то вызвал А, А. Тошаков и сообщил о назначении в наше Управление Евгения Константиновича Престина, бывшего лейтенанта, а по последней службе •- начальника штаба Тихоокеанской флотилии. Я, может быть, не совсем точно привел название этого объединения. Названия тогда часто менялись, Е. К. Престин оказался не по душе А. А. Тощакову, а существовала вероятность его назначения помощником начальника Управления на место В. К. Васильева, ушедшего в Академию учиться на Высших академических курсах. Поэтому А. А. Тошаков предлагал мне перейти на должность его помощника, передав Иностранный отдел Е. К. Престану. Уж не знаю, был ли А. А. Тошаков вполне искренним, но мотивировку предстоящего перемещения высказал настолько убедительно, что я дал согласие. Думаю, что я сделал тогда очень неосмотрительный шаг. Дела Иностранного отдела я знал и, в общем, в этой роли чувствовал себя на месте. Дела же других отделов я не знал и руководить ими, конечно, не мог. Это обстоятельство не замедлило сказаться. Начальники отделов меня совершенно игнорировали. К тому же А, А. Тошаков уехал в отпуск, и я в продолжение месяца должен был вести незнакомые мне дела, ходить с ними с докладами к В. И. Зофу, не будучи сам в них достаточно компетентным. Назначение мое помощником начальника Управления не утвердил Реввоенсовет СССР, так что я исполнял эту должность временно. Об отказе от утверждения меня в должности мне сообщил Д. А. Ладыгин, как мне показалось, с большим удовлетворением и иронией. Нудно тянулось время без интересной работы и с чувством изолированности от остальных сотрудников Управления. Вернувшись из отпуска, А. А. Тощаков принял от меня дела, но дальше никаких поручений мне не давал. Вот почему я стал сомневаться в искренности его предложения быть его помощником. Единственным для меня событием этого времени стала командировка в Баку, в составе инспекции для проверки Каспийской военной флотилии. Инспекцию возглавлял Андрей Семенович Максимов, бывший вице-адмирал, командующий Балтийским флотом в 1917г. после смерти А. И. Непенина. Теперь А. С. Максимов состоял для особых поручений при В. И. Зофе. Несомненно, его огромный опыт и здравый смысл могли быть хорошо использованы. Андрей Семенович в 1924 г. командовал посыльным судном "Воровский" и благополучно перевел его из Архангельска во Владивосток. По возвращении из Владивостока он не служил. Содержал в период НЭПа молочную ферму на станции Лосиноостровская, под Москвой. Сколько он имел коров и как все это организовал, я, конечно, не знаю, но А. С. Максимов жил обеспеченно. Каким образом произошло его приглашение на должность для особых поручений, я тоже не знаю. Но после ухода В. И. Зофа Андрей Семенович снова уехал на станцию Лосиноостровская, получив пенсию 200 рублей в месяц, что по тогдашнему времени и ценам выглядело очень хорошо. Говорят, он приходил еще в штаб во время Великой Отечественной войны, причем тогда явно нуждался. Он умер в 1951 г. Каспийской флотилией командовал тогда бывший капитан 2-го ранга Петр Петрович Михайлов, хорошо известный председателю комиссии. Работу свою комиссия проделала весьма добросовестно и материалы представила начальнику Морских сил. К этому времени относится начало моей литературной деятельности: небольшие статьи в газете "Красная Звезда" и в журнале "Военный вестник". <...> Две или три статьи поместил в "Морской сборник". К осени 1926 г. прошла крупная реформа в отношении флота. Штаб РККФ, который я не совсем точно называл Морским штабом Республики (название это он имел до 1923 г.), упразднялся. Оперативные функции передавались в сухопутный штаб, т.е. в штаб РККА. Высшим центральным органом морского ведомства стало Учебно-строевое управление. Само его название показывает ограниченность его функций. Начальником Управления назначили Михаила Александровича Петрова. В. И. Зофа, отстаивавшего самостоятельность флота, сместили и назначили управляющим Каспийским пароходством. Вместо него начальником Морских сил прибыл Ромуальд Адамович Муклевич. Возможно, что тогдашний состав флота делал ненужным существование настоящего штаба, но поспешная ликвидация управления флотом говорила, что в дальнейшем не планируется рост и развитие отечественных Морских сил. Сотрудники Оперативного управления получили новые назначения. А. А. Тоша-ков пошел начальником штаба Балтийского флота, некоторые перешли в штаб РККА (В. П. Калачев), другие остались в Учебно-строевом управлении, некоторых вовсе уволили от службы. На меня пришел запрос из Разведывательного управления, и я дал согласие там служить. Но однажды меня вызвал П. И. Курков, заместитель В. И. Зофа, и сказал о моем назначении преподавателем Военно-морской академии. Я ответил, что Академию не кончал и преподавателем там быть не могу. "Что же вы думаете, другие там лучше вас?" - возразил он. Я тогда попросил меня уволить от службы вовсе. "Вы - ценный специалист, и мы вас уволить не можем", - ответил П. И. Курков. Началась переписка с Академией. Там решительно возражали против моего назначения. Я это вполне понимаю, так как я действительно Академии вовсе не был нужен. Нажим на Академию из Москвы продолжался, и, наконец, получили очень условное согласие: учитывая образование Белли (читай - не кончал Академию), знание языков, но и состояние здоровья (я тогда сильно болел), можем взять на испытательный срок. Я послал письмо начальнику Академии Б. Б. Жерве с просьбой окончательно от меня отказаться, чтобы я мог уйти совсем со службы. Ответа н не получил, и назначение мое в Академию все же состоялось. Я посвятил службе в Академии отдельную главу своих воспоминаний, так как она заняла период в 23 года и являлась большим этапом в моей жизни и служебной .деятельности. 28 ноября 1926 г. я впервые вошел в красивое серое здание на 11-й линии Васильевского острова как постоянный сотрудник помещавшейся в нем Морской академии. Вошел с тяжелым чувством человека, вторгнувшегося в чужой дом помимо воли его хозяев. С тяжелым чувством еще и потому, что отчетливо представлял себе неподготовленность мою к педагогической или научной деятельности в Академии... РЕПРЕССИИ В ночь на 15 октября 1930 г. я был арестован. В ту же ночь был арестован Л. Г. Гончаров. Несколько раньше подвергся аресту А. В. Домбровский. Он долго находился в ссылке, вернулся в Ленинград уже после окончания второй мировой войны и через несколько лет умер. Специализировался он на преподавании в средней школе, а в военно-морскую службу назад вернуться не смог. Помощником начальника Академии после ухода А. В. Домбровского назначили еще при Б. Б. Жерве Левговда. Он держал себя очень независимо, мне думается, был на месте в этой должности, но при К. И. Душенове помощником начальника Академии стал начальник кафедры военно-морской географии В. Е. Егорьев. Я почти не застал его в этой должности, но говорили другие, что было с ним весьма тягостно, решения не принимались, все дела откладывались, бумаги залеживались в ящике письменного стола... Куда девался дальше Левговд, я не знаю. <...> Итак, арест... Одни сутки я провел в тюрьме на Шпалерной, дальше меня перевезли S Москву и поместили во внутреннюю тюрьму при главном здании ОПТУ на Лубянке. Обвинения мне не предъявили до самого конца пребывания в тюрьмах, и я думал, что являюсь жертвой действий моего начальника кафедры А. П. Александрова. В день ареста в помещение нашей кафедры морской стратегии А. П. Александров зашел в сопровождении начальника отдела кадров Управления Военно-морских сил в Москве Батиса. Оба еле со мной поздоровались... Думаю, они знали, что ночью я буду арестован. Поэтому я все время считал, что мне инкриминируется распространение "вредных" военно-морских теорий. Только в 1953 г., когда был полностью реабилитирован, я. узнал, что арест связан с группой лиц, служивших вместе со мной в свое время в штабе в Москве. Когда в 1932 г. меня освободили, я встретил в Управлении Военно-морских сил Д. А. Ладыгина. Он поспешил заверить, что он им "говорил, что не надо Белли трогать". Уж не знаю степени его искренности. А может быть, он и явился инициатором моего ареста? В небольшой комнате во внутренней тюрьме нас помещалось 14 человек. Было абсолютно чисто (уборку и натирку пола мы выполняли, конечно, сами), стояли хорошие кровати с чистым бельем, хорошими одеялами и подушками. Кормили хорошо. По вечерам ежедневно появлялся врач. На прогулку не выпускали. В камере я занял место только что куда-то отправленного Дмитрия Сергеевича Лемтюжникова, тоже бывшего морского офицера, артиллериста, несколько лет плававшего на крейсере "Адмирал Макаров", а последнее время - преподавателя по оптике в Артиллерийском классе. Из моих спутников по камере хорошо запомнились двое: морской летчик дореволюционного времени Полубояринов и бывший Начальник Советской военной академии, бывший генерал Генерального штаба Андрей Евгеньевич Снесарев. Полубояринов был очень приятный, общительный и добрый человек, он как бы ведал нашим хозяйством, т.е. теми покупками, которые мы могли делать в местной лавочке (через надзирателя, разумеется) в дополнение к казенному питанию. Я не знаю, что с ним было дальше, никогда его больше не встречал. А. Е. Снесарев окончил восточный факультет Петербургского университета по языку хиндустани, специализировался вообще по Индии, Затем перешел на военную службу, определили его в Генеральный штаб и, по его словам, отправили в продолжительную командировку в Индию с разведывательными задачами военно-географического характера. Дальше он закончил Академию Генерального штаба, участвовал в войне с Германией, был награжден Георгиевским крестом. После революции продолжал служить в Академии Генерального штаба, а по ее переформировании в Военную академию РККА - был ее начальником. Мы с ним сблизились. Человек он был широкого образования, много видавший, чрезвычайно интересный собеседник. Находился он в этой камере уже давно. Едва ли не каждую ночь Снесарева вызывали на допрос. Отворялась дверь, входил надзиратель, спрашивал: "Кто тут на С?" Андрей Евгеньевич называл свою фамилию. "Инициалы полностью", - это означало сказать свое имя и отчество. После этого Андрея Евгеньевича уводили. Раз как-то, вернувшись утром, он мне сказал, что больше выдержать не мог и подписал все, что от него требовали. После этого он мне откровенно рассказал свою историю. Оказывается, в день Георгиевского праздника (26 ноября старого стиля) у него собрались бывшие офицеры и генералы-Георгиевские кавалеры. Кто-то, должно быть, донес об этом сборище, придав ему политическую окраску. После ареста А. Е. Снесарева заставляли признаться в участии в контрреволюционной организации, имевшей задачу произвести в Москве восстание, захватить Кремль и т.д. <...> А. Е. Снесарев оставался в камере, когда меня из нее перевели, и больше я его не встречал. Слышал, однако, что, получив I О лет заключения в исправительно-трудовом лагере, он вскоре там умер. Сидел еще в камере какой-то немец, не говоривший или делавший вид, что не говорит по-русски. Что ему инкриминировалось, я, конечно, не знаю. Но иногда он говорил по-немецки: "Я понимаю, у вас идет классовая борьба, но я-то здесь при чем?" Был еще бывший сотрудник торгпредства в Стокгольме Головань и бывший гвардейский офицер Головкин. Других не помню, да, кроме того, население камеры систематически менялось. В феврале 1931 г. меня перевезли в Бутырскую тюрьму. В смысле бытовом там было гораздо хуже. В камере находилось около 100 человек, так что спали впритык один к другому ь три этажа: два иа нарах, третий - на полу под нарами. Питание тоже много хуже. Обилие насекомых. Зато было более свободно" каждый день выпускали на час на прогулку во двор. В первые мои дни в этой тюрьме мне очень помог материально и морально Д. С. Лемтюжников, уже привыкший к тюремной жизни. Практиковались у нас по вечерам лекции и рассказы. Принимал в них участие и я. Так прошла зима. Население камеры непрерывно менялось. Одни уходили для отправки в лагерь, другие уходили совсем... Приходили новые. Состав заключенных был самый разнообразный: инженеры, экономисты, транспортники, преподаватели, бывшие офицеры. Всюду в это время шла борьба с вредительством... Наряду с представителями интеллигенции появлялись и уголовники. Держали они себя скром-во. "Своих", т.е. находившихся в той же камере, они. конечно, не обворовывали и ие обижали... Остались у меня добрые воспоминания о некоторых соседях по нарам. Об инженере путей сообщения Воронцове-Вельяминове. Он, кажется, занимал должность министра путей сообщений у Колчака и, должно быть, по этому признаку попал в камеру. Года Через два-три я его встретил иа улице в Москве. Его тоже освободили. Хороший был человек москвич Борисович, если не ошибусь, работавший по советской торговле, инженер путей сообщений Головин, наш молодой корабельный инженер Жаринцев, конструктор по торпедной части Ричард Никодимович Мусселиус и немало других. В начале июня Д. С. Лемтюжников, кстати сказать, никогда не терявший хорошего настроения, откуда-то узнал, что все мы - бывшие морские офицеры - получили приговор: заключение в лагерь на 10 лет. Дмитрий Сергеевич сказал, что убежден - нас выпустят гораздо раньше. И в конечном счете он оказался совершенно прав. Пришел день, когда нас отправили на этап. Это означало, что весь день мы провели в большом общем помещении, из которого отправляли группами в лагеря по разным направлениям. Здесь я неожиданно встретил моего товарища по выпуску из Морского корпуса А. М. Невинского, прослужившего всю службу до революции в Черноморском флоте. Ночью нас посадили в арестантские вагоны, где-то еще была пересадка в другие вагоны. Наконец прибыли в Пермь. Здесь Монтлевича, Жарин-Пева, Ричарда Никодимовича и меня посадили на крышу парохода и повезли по Каме в Усолье. На следующий день перевели в лагерь в Красновишерск. Работали по устройству дороги в лесу, на уборке у лесопильного завода и т.д. И вот оказалось, что начальник речного пароходства по реке Вишера - бывший балтийский матрос Эрнест Лапинг, когда-то писарь штаба Минной дивизии, в дальнейшем комиссар. В чем-то перед властью провинившийся, он оказался в лагере. Отбыл свой срок и стал во главе пароходства. Узнав, что я в лагере, он немедленно взял меня к себе в контору, сказав, что хорошо знает по штабу Минной дивизии, каков Белли работник. Правда, в конторе мне делать было совершенно нечего, там и так имелся перекомплект людей. В конторе работал и Владимир Георгиевич Гончаров, брат нашего академического профессора. Я очень многим обязан Э. Лапингу. Во-первых, он выхлопотал мне ежедневный свободный выход из лагеря на пристань в контору. Во-вторых, приблизительно через месяц он устроил командировку вверх по реке для проталкивания застрявших судов и грузов. Я уже имел документы на отъезд в командировку, даже нужные с собой вещи перевез на пристань, как вдруг меня вызывают в контору лагеря. Там меня принял грузин, я забыл его фамилию. Вероятно, он тоже был из заключенных. Вы, Говорит, в командировку собрались. Нечего вам ехать, давайте документы обратно. Я молча повиновался. Тогда, перейдя с довольно грубого тона иа очень мягкий, он меня спросил: "У вас какой приговор?" Я ответил. "А сколько вы сидите?" Тоже ответил. "Ну так вот, больше и не будете сидеть, поняли? Только пока об этом никому не говорите". Читатель! Вы, вероятно, поймете, какое состояние глубокой радости меня охватило!.. Через 3-4 дня наша четверка - Монтлевич. Жаринцев, Ричард Никодимович Мусселиус и я - отправилась на пароходе в Пермь, но уже не на крыше, под дождем, а в помещении, правда, под охраной. В Перми нас посадили в купе классного вагона и отправили в Москву. Я был полон оптимизма, но мои спутники его не разделяли и до известной степени оказались правы. По прибытии поезда на Ярославский вокзал в Москве нас довольно долго продержали под конвоем в зале ожидания, затем посадили в "черного Ворона" и доставили снова в Бутырскую тюрьму. Всего в лагере я пробыл около двух-двух с половиной месяцев. В Бутырской тюрьме сначала нас - моряков - поместили всех в одной камере. Я встретил здесь Николая Васильевича Новикова, Павла Владимировича Мессера, Юлия Юльевича Кимбера и многих других. Спал я на нарах рядом с профессором стратегии Военной академии Александром Алексеевичем Свечиным. Затем почему-то нас разделили по разным камерам. Оказался я вместе с очень хорошим человеком, опытным подводником Иконниковым. Он никогда не терял хорошего настроения и был убежден, что все это скоро кончится. На самом деле оказалось не совсем так. Сидели мы в камерах месяц, другой, и никакого движения. Между тем за стенами тюрьмы обстановка сложилась следующая. В погоне за раскрытием вредительств оголили в стране все учреждения, высшие учебные заведения, т.е. всюду, где находились на службе старые специалисты. То же произошло в Красной Армии и во Флоте. И вот неукомплектованы штабы, катастрофически не хватает преподавателей в академиях и в училищах. Говорили тогда, что первым поднял вопрос о том, что необходимо как-то исправить положение, перед правительством К. Е. Ворошилов - по армии, за ним - начальник Управления Военно-Морских сил В. М. Орлов (он сменил Р. А. Муклевича). Пока вопрос решался, мы продолжали сидеть в тюрьмах. Между прочим, Бутырская тюрьма за это время стала неузнаваема. В камерах появились индивидуальные койки типа гамаков, но на подставках, перенаселенности больше не наблюдалось (очевидно, уже всех арестовали), совершенно вывели насекомых. Уполномоченные от заключенных в Каждой камере в определенные дни отправлялись в местную лавочку, где покупали булки, пироги, печенье, конфеты, копчености и т.д. Ни на какие допросы нас не вызывали, так что речь, видимо, шла не о пересмотре дел. а о каких-то принципах, которые позволят отпустить нас на свободу. В декабре моряков снова объединили в одной камере, называемой пересыльной, из которой обычно направляют заключенных в разные места. Хотя там были нары, но все же совершенно чисто. Спал я теперь рядом с М. А. Петровым. В последних числах декабря большую группу моряков освободили. Нам из окон было видно улицу, и для доказательства, что они на свободе, кое-кто из моряков показался на улице у стен Бутырской тюрьмы в один из последующих дней. Я не сказал еще, что в этот период пребывания в тюрьме многие из нас поступили на службу в конструкторское бюро, открытое при тюрьме, и в разные другие организации. 31 декабря, под вечер, я стал несколько раздраженно говорить, что Новый год мне приходилось встречать во многих местах: в Неаполе, в Александрии, в Бизерте, на Сииилии, в Пекине, в Гельсингфорсе, Ревеле, не говоря уже о Петербурге. Прошлый год встречал во внутренней тюрьме, а теперь - в Бутырской. Как раз в это время открылась дверь и меня вызвали с вещами из камеры. На площадке надзиратель сказал: "Сейчас выпускать будут". После процедуры осмотра вещей и дачи мною подписки, что я немедленно явлюсь к начальнику Управления Военно-морских сил, в ночь на 1 января 1932г. я оказался на свободе за забором Бутырской тюрьмы. Куда деваться? Я сел в трамвай, доехал до какого-то вокзала (кажется, Павелецкого) и вошел в него. Швейцар (тогда еще стояли дежурные швейцары у дверей вокзалов) меня предупредил, что сейчас вокзал закроют и обратно уже не выйти до утра. Я ему ответил, что именно это мне и нужно. В полном блаженстве я провел эту ночь. сидя на своих вещах и пожевывая какую-то оставшуюся корку хлеба... Наутро, сдав вещи в камеру хранения на вокзале, зашел в парикмахерскую, постригся, побрился. А одежда>то на мне рваная... Ну, ничего. Отправился в Управление Военно-морских сил. В. М. Орлов отсутствовал, очевидно, в связи с Новым годом. Меня принял И. М. Лудри, объявивший, что я буду оставлен в переводном бюро при Управлении. Мне даже выдали соответствующее удостоверение личности, какую-то сумму денег и разрешили уехать домой в Ленинград, впредь до вызова на службу. Я отправился на вокзал, взял билет на вечерний поезд и затем вернулся в Управление. Оказывается, здесь меня всюду искали, и теперь И. М. Лудри мне сказал, что вышла перемена и меня направляют в Академию, хотя не исключено, что через некоторое время все же возьмут в Управление. Получил я новое удостоверение личности и на следующее утро, т.е. 2 января 1932 г., прибыл домой... Вступительная заметна Сергея Зонина Подготовка текста Л. И. Спиридоновой С неизменным уважением, А. P.S. А как хоется прочесть их все....

volnoper: Александр. А воспоминания Белли - "Дни Февральской революции в Минной дивизии Балтийского флота в Ревеле" у вас есть. Печатались в книге "Крушение царизма". Л. 1986.

Александр: volnoper пишет: у вас есть? Чем богаты... С неизменным уважением, А.

volnoper: Александр. Мемуар о февральской революции я уже перепечатал в другой ветке. В книге "Адмирал" Ашота Арзумяна, есть воспоминания Белли об Исакове. Автор специально приезжал к Белли домой на 6-ю линии В.О. и взял интервью. В книге Н. Бадеева "Высылай устав" есть рассказ ""Капитаном Белли командует "Белли".

Александр: Нашёл, скопировал, спасибо огромное. С неизменным уважением, А.

volnoper: Из книги "Писатели Ленинграда". Колбасьев (печатался также под псев. Ариэль Брайс, А. Брайс) Сергей Адамович (17.III.1898, Петребург -30.Х.1942) - прозаик. Учился в гимназии и в морском кадетском корпусе (1915-1918). В 1918-1922 служил в Астрахан.-Каспийс. военн. флотилии и на Балтике; в Азов. воен. флотилии командовал дивизионом канонерских лодок, работал в штабе Черномор. флота, был командиром дивизиона минных заградителей и сторожевых катеров, в 1921 на Балтике был командиром тральщика "Клязьма". В 1922 по ходатальству А. В. Луначарского был уволен из флота и направлен в изд-во "Всемирная литература". Владел немецким, английским, французским, шведским яз. и яз. фарси. В 1922 работал переводчиком в Кабуле, с конца 1923 - в Гельсингфорсе (Хельсинки). В 1928 возвратился в Ленинград и занялся литературной работой. Отрывок "Бой" из сценария "Миноносец "Бауман"" напечатан в газ. "Лит. Ленинград" (1937,24 февр., в соавт. с Н. Коварским). См. его интервью "Четвертая повесть" ("Лит. Ленинград", 1936, 26 авг.). I. Открытое море: Петербург. поэма. - Пг., 1922; Поворот все вдруг: Рассказы. - Л. 1930 и др. изд.; Салажонок. - М. 1931 и др. изд.; Хороший командующий: Рассказ. - М., 1932; Крен: Рассказ. - М. 1935; Правила совместного плавания: Рассказы. - М.,1935; Военно-морские повести. - М., 1936; Повести и рассказы. - Л., 1958 и 1970; Поворот все вдруг: Повести. Рассказы. - Л. 1978.

Серж: АЛЬФРЕД АНДРЕЕВИЧ БЕКМАН (1896 - 1991) - офицер флота. - http://kfinkelshteyn.narod.ru/Tzarskoye_Selo/Uch_zav/Nik_Gimn/NGU_Bekman.htm -

Юрген: Уважаемый Серж, большое спасибо за интереснейший материал. С уважением Ю.

Dirk: Господа-друзья, знает ли кто-нибудь о судьбе после Волжской эпопеи Александра Васильевича Сабурова, МК (1879), капитана 2 ранга в отставке (29.05.1900)? Нужно для подготовки восьмого "КОРТИКА" Напомню "исходные данные": Из повести Ларисы Рейснер "Фронт": "Прекрасны старики революции. Прекрасны эти люди, давно пережившие обычную человеческую жизнь, и вдруг на том месте, где обыкновенно опускается занавес и наступает темнота и сон, завязавшие нить беззаконной молодости духа. Вот Сабуров, Александр Васильевич. Старший его сын убит на войне, жена незаметно свернулась в клубочек легких, мягких пепельно-серых стареющих мыслей и чувств. Сам он прошел всю гамму — от лейтенантских эполет до эмиграции в Париж еще во время Шмидта, в деле которого косвенно был замешан. В эмиграции Сабуров жил, как тысяча политических изгнанников: из простых слесарей на фабрике дослужился до ее управляющего. Большие чертовы часы показывали Сабурову 58 лет, когда случилась революция, и он, все бросив, вернулся в Россию, чтобы сразу поехать на фронт в качестве морского офицера. Наверное, еще переплывая седую Балтику, он сидел где-нибудь один на спардеке, слушая, как тяжелые волны бьются о борта, как торопливо пробегают матросы по палубе, как дышит и курится море; считал свои потерянные годы и видел перед собой свое новое, безумно молодое призванье. Он приехал на Волгу в разгар чехословацкого наступления, и ему под Казанью дали тяжелую, медленную, зашитую в железо баржу, на которой по очереди грохотали, а потом стыли и курились дальнобойные орудия. Как он чудесно управлял огнем! Маленький, заросший бородой, из которой виднеется черенок вечной трубки, со своими чуть косыми татарскими глазками и французскими приговорками, Александр Васильевич присядет у орудия, посвистит, помигает, прищурится на узорчатую башню Сумбеки, такую же древнюю, почтенную и внутренне изящную, как он сам, и откроет отчаянную канонаду. С третьего выстрела в Казани что-то горит, неприятель отвечает, и маленький буксир, пыхтя и надрываясь, срочно вытягивает «Сережу» из-под дождя рвущихся снарядов. О, эти контрасты: неповоротливая громада и ее безошибочно точный огонь, эти колоссальные орудия и управляющий ими добрейший, маленький, живой Александр Васильевич, который мухи не обидит, но становится безмолвен, холоден, как камень, в самые тяжелые минуты и мимо которого каждый день проходит смерть, слепая, с распростертыми крыльями, влажными от фонтанов отравленной, кипящей и рвущейся воды. Смерть проходит мимо, не смея оборвать шестидесятого года этой царственной старости" (Рейснер Л. Избранные произведения. М., 1958. С. 69-70). Н.Н. Струйский о событиях осени 1918 г:: "Так прошли мы с боями Волгу до устья Камы, отделили здесь небольшой отряд с т. Сабуровым (сподвижником лейтенанта Шмидта) на юг для действий под Царицыным, а сами с флотилией двинулись по Каме, отнимая пространство от нашего противника".

volnoper:

volnoper: Из мемуаров В.А.Никитина " О себе, времени и короблях". СПБ 2004.

Dirk: Спасибо, интересная цитата из Никитина!

Dirk: Для некоторых это типичный оф-топ. Ну и пусть... "Мемориал": Россия может навсегда лишиться документов по истории террора Коллекция уникальных документов по истории российского террора могут быть безвозвратно утеряны в результате обыска офиса Научно-исследовательского центра правозащитного общества "Мемориал" в Санкт-Петербурге. Об этом корреспонденту "Полит.ру" рассказала директор научно-информационного центра "Мемориал" Ирина Флиге. Сегодня утром в офис "Мемориала" ворвались люди в масках с дубинками. Они обрезали звонок и все телефонные линии. Сотрудникам, которые были в это время в помещении, было запрещено говорить по мобильным телефонам. Значительная часть документов общества хранится в электронном виде на винчестерах. "Изымаются все жесткие диски. А понимаете, что такое жесткие диски «Мемориала»? Это архивные документы по истории российского террора, которые мы собирали в течение 20 лет. Это уникальная коллекция, собрания, материалы, которые, конечно, имеют архивные копии. Знаете, архивные копии изымаются вместе с основными", - сокрушается директор центра. В данном случае очень велика вероятность механического повреждения процессоров. "Они пока довезут его, они его испортят, и он не будет читаться. Понимаете, это просто технически риск потери этой информации навсегда крайне велик. Даже если вы из одного офиса в другой просто перевозили винчестеры, все равно рисковали бы, потому что они плохо хранятся. У них нет ценных контейнеров", - говорит Флиге. Как было написано в ордере на обыск, он проводится в связи с делом «Нового Петербурга» по статье «Вот настоящий кандидат», которая вышла 21 июня прошлого года. "Мы никогда к ней не имели никакого отношения, ни дружеского, ни враждебного", - говорит сотрудник общества. Руководство центра не понимает причин захвата офиса "Мемориала". "Что это – война или идиотизм, я не могу этого комментировать. Я это не знаю", - сказала Флиге. "Это просто предлог сделать в «Мемориале» обыск", - заключила она.

Барс: Какой-то дешевый триллер. Маски, дубинки, обрезание проводов ... На сколько знаю, там и мужчин-то сотрудников нет. Может быть с наркоманским притоном перепутали. Интересно, а что искали-то ? Где зарыто "золото Колчака" или где "Золото Партии" ? Али компроматец на кого-то ? И ведь, действительно, испортят и растеряют что уволокли "для изучения".

Лапоть: Барс пишет: Маски, дубинки, обрезание проводов ... Журналист сосредоточился на том, что считал выгодным подчеркнуть с точки зрения именно журналиста. К слову, новые звонки только сегодня установлены, часа не прошло. Телефонные линии не обрезались. Барс пишет: Может быть с наркоманским притоном перепутали. Ситуация такая: обыск был по делу газеты "Новый Петербург" (одно юридическое лицо), ордер был выписан на обыск в обществе "Мемориал" (второе юридическое лицо), проведён он был в Н.И.Ц. "Мемориал" (третье юридическое лицо), а большая часть изъятых документов принадлежала Фонду спасения Санкт-Петербурга (четвёртое юридическое лицо). Барс пишет: На сколько знаю, там и мужчин-то сотрудников нет. Документы Фонда спасения Санкт-Петербурга оказались в Н.И.Ц. "Мемориал" потому, что один из сотрудников Н.И.Ц. является председателем указанного фонда и, если уж на то пошло, мужчиной. Если ещё какие то вопросы по этому делу есть, то спрашивайте лучше меня. Я в Н.И.Ц. по нескольку раз на неделе бываю. А журналисты очень много неточностей помещают вполне сознательно, впрочем, как обычно.

Барс: У важаемый Лапоть, теперь понятно, что претензии были не к НИЦ "Мемориал", а к одному из его сотрудников. Так с ним бы и разбирались. Зачем же так круто все забирать. А что сотворил этот сотрудник и что за проблема с газетой "Новый Петербург" ? Из-за чего вся эта заваруха ?

Лапоть: Барс пишет: теперь понятно, что претензии были не к НИЦ "Мемориал", а к одному из его сотрудников. Вовсе нет. Старший следователь Следственного отдела по Центальному району Санкт-Петербурга Следственного Управления Следственного Комитета при Прокуратуре по Санкт-Петербургу юрист 2-й категории Михаил Геннадьевич Колпашников выписал себе ордер на обыск и сам его провёл. При этом целью обыска был именно "Мемориал", а не конкретный сотрудник. Просто этот юрист 2-й категории не разобрался в том, что "Мемориал" в Санкт-Петербурге - это два юридических лица. Но он искрене огорчился, что не нашёл ничего, что можно было бы связать с "Новым Петербургом", кроме одного прошлогоднего номера в котором имелась статья, ругающая упомянутого сотрудника Н.И.Ц.

Фёдор: Лапоть пишет: юрист 2-й категории Юрист 2-го класса!

Лапоть: Фёдор пишет: Юрист 2-го класса! Да. Только я переписал то, что он сам про себя написал... Модет, конечно, подчерк неверно расшифровали. Ордера прокурорские пишут, как медики диагнозы... чтоб "пациенты" не прочли.

Лапоть: volnoper, будте снисходительны! Традиционная просьба: У отсканированного Вами А. Белобородова не нашёл страниц 66 и 67. Отдублируйте, если не трудно!

volnoper: Лапоть. Гриппую. Голова ничего не варит. Кто есть А. Белобородов?

volnoper: Подумав, головой пришел к выводу, что вы имеете ввиду мемуарчик каперанга А. Белоброва?

volnoper:

Dirk: Напоминаю, что мемуары Андрея Петровича Белоброва в этом году изданы в Москве ПОЛНОСТЬЮ.

volnoper: Dirk. Спасибо. А я пропустил ваше сообщение.

Лапоть: Благодарю. Прошу прощения за ошибку.

Dirk: Уважаемый Лапоть! Проскальзывала информация, что 15 декабря вроде следователи обещали отдать часть "мемориальских" жестких дисков. Сделали? Как ситуация?

Лапоть: Dirk пишет: 15 декабря вроде следователи обещали отдать часть "мемориальских" жестких дисков. Сделали? Не сделали. Dirk пишет: Как ситуация? Мало-помалу работа входит в обычный ритм. Будут работать независимо от возврата/не возврата. Т.е. работа своим чередом, тяжба - своим.

Dirk: Лапоть пишет: Не сделали. С..и!

Автроилъ: Довольно любопытно: http://starina.library.tver.ru/us-38-2.htm



полная версия страницы